Все материалы сайта предназначены для лиц, исповедующих иудаизм
 
ВОСХОД:
ШМА - ДО:
ПЛАГ МИНХА:
ЗАКАТ:
ВЫХОД ЗВЕЗД:
8
ИЮНЬ

12 ияра

27 день омера

глава Эмор

Шмуэль Мушник, художник, экскурсовод, окончание

Шмуэль Мушник, художник, экскурсовод, окончание

Часть первая — Антисоветский пионер

— Мушник? Оригинальная фамилия. С ней связаны какие-то семейные предания, истории?
— До того, как мы приехали в Израиль, я был Мучником, но ленивый чиновник в аэропорту либо не расслышал, либо еще почему, записал мою фамилию через ш. С тех пор я к этому вполне привык: Мучников много, а Мушники – мы практически одни в Израиле.
Что касается корней, семейной истории, то три четверти моей семьи – мой отец и отец моей матери — происходят из местечка Красного, Винницкой области. Я сам там никогда не был. Бабушка по материнской линии родом из Вильно. Хасидов в нашей семье не было. Откуда я знаю?
Я рос в Советском Союзе. Но для отца еврейство было всей его жизнью, и он рассказывал мне о большой схизме еврейского народа, про Виленского Гаона и Бааль шем това, учил меня ивриту, добывал мацу на Песах и даже обучал меня еврейским месяцам, но все это было в большой тайне. Я до сих пор помню все еврейские даты, а большинство нееврейских дат — в том числе и дни рождения моей жены и моего внука, и день свадьбы дочери – я не помню. А кто мог подумать в 64-м–65-м гг, что ребенку в будущем это понадобится? В 13 лет я впервые увидел, как выглядят тфилин. До этого отец мне о них рассказывал, но понять, что это такое, мне было трудно.
Отец был инженером, преподавал электротехнику в Институте Пищевой Промышленности, впоследствии – перевел один из своих учебников для ВУЗов на иврит, но это все было внешнее, наносное. Он пошел изучать электротехнику с целью уехать в тогда еще подмандатную Палестину. Никто не мог предсказать, что двери закроются — царская Россия только мечтала избавиться от евреев. Как говорил один из царских министров – порядочный антисемит, забыл его имя: «Наша западная граница для евреев всегда открыта». И вдруг большевики решили поиграть в Египет, и так мы прошли через наш личный Песах.
— Это – отец. А как ко всему этому относилась мать?
— Мама во всем шла за отцом.
— А Вы росли обычным, советским пионером?
— Я рос антисоветским пионером. Во мне это было с детства. Я чувствовал, что вся эта система – далеко не сахар. Это было у меня в крови. И по сравнению со среднестатистическими еврейскими юношами, все еврейство которых заключалось в знании пятого пункта, мои еврейские знания были тысячекратными.
До сих по помню, как я впервые попал в синагогу. Это было в Риге. И мне памятно не само помещение, а тот трепет, с которым отец меня туда отвел.
Но очень многое из того, что рассказывал мне отец, я стал понимать и ценить намного позже.

Часть вторая — Израиль нашей мечты

— Вы были отказниками?
— Мой отец скончался в январе 70-го и так и не увидел страну своей мечты. Отец всегда говорил: «Мы должны заниматься только еврейскими делами. Никаких диссидентов!» Мы боролись за свой народ, а не против советской власти. Не многие тогда это разделяли, считая, что это – та же самая борьба. Мы не понимали, по какому принципу кого-то отпускают, а кого-то — нет. Все это нам казалось лишенным всякой логики. Это теперь мы знаем, что было принято решение избавиться от главных трабел-мейкеров, полагая, что с их отъездом все утихнет. Не утихло.
Никто не верил, что после смерти отца мама продолжит борьбу. Но она продолжила. И мы оказались в Израиле.
— И как сложилась Ваша жизнь в Израиле?
— Приехав, моя мама испытала разочарование. Помню, в самом начале нас пригласили в один кибуц. Кибуц с цветниками, чистыми коровниками – рай земной. Дирекция была очень заинтересована в новых кадрах, а у нас там жили дети наших московских знакомых.
Моя мама не привыкла сидеть без дела, искала, чем бы помочь, и решила подмести лестничную клетку наших хозяев. Они же оба очень тяжело работали. Тут выскочила соседка по лестничной клетке и начала кричать, что у них – равноправие, и никто не имеет права перекладывать на другого свою работу! Все прелести кибуца мгновенно померкли в маминых глазах, если люди смогли дойти до такого состояния.
Потом был ульпан, в котором все комнаты почему-то были похожи на кельи. Когда я узнал, у какого именно заведения был арендован ульпан, все вопросы отпали.
В Израиле многие бывшие борцы за сионизм стали, по выражению братьев Стругацких, «борцами за комфорт в отдельно взятой квартире». Потому что где же тот Израиль, о котором они мечтали? Но мне самому было 15 лет, и я еще не чувствовал всех нюансов.
Это потом на меня оказал свое влияние второй муж моей мамы, Павел Гольдштейн, который выпускал незаслуженно забытый сегодня религиозно-философский журнал Менора. И, конечно, Хеврон.
— А как Вы оказались в Хевроне?
— Рядом с маминым ульпаном жила молодая девушка, связанная с равом Вальдманом из Хеврона, и она организовала поездку для репатриантов в Хеврон. Мы увидели раввина, делающего кидуш с автоматом и спешащего на свой пост охранника. Мы увидели ужасные условия первых поселенцев – страшную тесноту – и вместе с тем настоящую радость. Радость действия. Радость созидания. И могилу наших праотцев.
Там мама поняла, что это – тот Израиль, который она искала.

Часть третья — Верблюд, кабан, газель

— Если бы кто-то незнакомый спросил Вас на улице: «Ваша профессия?» – что бы Вы ему ответили?

— Не знаю. Одной специфической профессии у меня нет. Во-первых, я занимаюсь музеем в Хевроне, и мы уже с этим делом довольно продвинулись.

— Что за музей?

— Здание музея построено в конце 19-го века (конкретно – 1893 год) таким образом, что практически каждая комната представляет собой большое купольное помещение. Что создает определенный характер для экспозиции, вводит в атмосферу. И все это я расписал фресками. Может, технически это не совсем фрески, но практически – они самые. И как Вы понимаете, роспись фресками занимает время. Кроме занятий музеем каждый шабат я провожу экскурсии по хевронской Касбе – Старому Городу.

Живопись, экскурсии, иногда фотографии – вот чем я примерно занимаюсь. Кроме всего этого я совершенно бесплатно в шабат габай в миньяне. Некоторые знают меня именно по этой ипостаси. Еще я выступаю на еврейском радио. Час разных рассказов из Земли Израиля.

— Рисовать Вы начали с детства?

— С четырех лет. Лежал на полу, рисовал, и все были довольны: «Ребенок сам себя занимает». Потом я был в изостудии одного очень хорошего художника и педагога, Юрия Злотника. Он меня поставил, направил, но потом, возможно, допустил ошибку. Он очень хотел, чтобы я получил какое-то формальное художественное образование, и послал меня в художественную школу. А эта художественная школа оказалась царством советского формализма. Людей надлежало рисовать обязательно группами. Почему? Зачем? И так далее. Технарями они были, может быть, неплохими, но художниками – не высокого полета. Правда, был там один пожилой еврей, который тоже поставил мне определенную технику рисования, а остальное, что мне запомнилось – формализм в чистом виде.

— Типично советский подход во всем. И в науке, и в искусстве…

— Иногда это хорошо. Но выбраться из этого нелегко – убивает творческое начало. В Парке Юрского периода проходит такая идея, что нельзя баловаться разными технологиями, только потому, что они – супер-новомодны. Неизвестно, что это еще может наплодить, и динозавры  — это только метафора. Необходимы сдерживающие элементы.

Рамбам писал об этом задолго до этого — о необходимости золотой середины, о том, как важно не вдаваться в крайности. Потому что иначе любая живая система может с одной стороны упасть в полный хаос. В музыке – принимая за искусство любые звуки: скрежет металла о землю, гудки клаксона; в скульптуре – любые формы: наваленные табуретки, груды пластмассы; в живописи – любые пятна, набор пятен. Это – одна крайность. Другая – болото, брежневская стагнация, когда все законсервировано и все создается по определенному канону, от которого ни в коем случае нельзя отклониться. Глухой формализм. Ленина надо было рисовать только смотрящим влево. Всегда. Почему – не знаю.

Доходило до абсурда. Я видел портрет Ильича в палеонтологическом музее. Между черепов, челюстей и костей, диаграмм и окаменелостей. Но как же без него? Если есть заведение – обязательно нужно втиснуть портрет вождя! Это выглядело просто нелепо.

И в бассейне висел его портрет. Огромный. Я еще по наивности спрашивал в детстве, был ли Ленин великим пловцом. Но самое абсурдное было в том, что висел он на высоте и его взгляд с прищуром был направлен сверху вниз прямо на… женскую раздевалку.  Те, кто его повесил, явно не оценили нелепости всей ситуации. Но Ленина уже никто не замечал.

— Другая крайность, да…

— Кстати, две эти крайности отражают  также противостояние западного и восточного миров. Я слышал такую еврейскую притчу: восток символизирует верблюд. Почему? Он – не парнокопытный, поэтому ходит довольно медленно. Идет и пережевывает жвачку. Так и восточный мир: всегда возвращается к своему золотому прошлому и к будущему не стремится. На востоке никогда не появилась бы наука футурология.

А какой символ Эсава, народов Европы? Кабан, символ римских легионов. Кабан стремительно несется вперед. Он – парнокопытный, но жвачку не пережевывает: вечно совершает одни и те же ошибки, никогда не будет учиться на опыте прошлого, потому что прошлое для него не важно. Оно же отсталое, реакционное, ретроградное и т.п. Он будет лететь вперед.

— А еврейский народ тогда – кто?

Цви. Газель. Обычно цви переводят как олень. Газели в Европе не живут, и на идиш аналог Цви – Гирш. Газель быстро бегает. Она и парнокопытная, и жвачная. Она и рвется вперед, и не забывает, откуда она пришла. Пережевывает свои уроки. Золотая середина: ты не находишься в плену своего идеализированного прошлого, но и не несешься, сломя голову вперед, отказываясь от всего своего культурного наследия.

Этот синтез, принцип золотой середины применим к любой системе, почти к каждой жизненной структуре  — от биологических видов до промышленных компаний.

 

Часть четвертая — Здесь нет не еврйских мест!

 

— Но художественный дар, наверняка, проявляется не только в технике, но и в складе мышления?

 

— Совершенно верно. Мне свойственно образное мышление. Например, в детстве мне намного легче давалась геометрия, чем алгебра. А у меня есть друг, у которого все с точностью наоборот. Алгебра всегда давалась ему намного легче геометрии. Он – потомок брата Виленского гаона, литвак до мозга костей, с детства впитывал Талмуд и мыслит абстрактными понятиями.

 

— Вы рисуете еврейские места Израиля?

 

— В Земле Израиля нет нееврейских мест! Как говорил в свое время рав Левингер: «Она – вся святая». Не то, что мы боремся за какие-то святые места. Вся эта земля – святая. Божественный подарок. Хотя есть градация, описанная в Мишне. Земля Израиля – надел колена Йеуда – Иерусалим – Храмовая гора – непосредственно территория Храма – Святая Святых. А захоронения праотцев в Хевроне важны еще и потому, что это была первая еврейская покупка земли и по утверждению каббалистической книги Зоар, это место соединяет миры. Материальный мир с духовным. Хотя на топографическую карту это соединение не занесешь. Соприкосновение миров. Канал душ, по которому они приходят и уходят из этого мира.

 

Кстати, на мою живопись очень повлияли экскурсии, которые я проводил. Потому что каждый раз это новые впечатления, даже бывая каждый месяц в тех же местах. Но каждый раз это – новое освещение, новые детали, новые ракурсы, новые идеи. Не говоря о том, что каждый раз встречаешь новых, интересных людей. Мой жизненный опыт очень обогатился от этого. У меня все идет параллельно: живопись, экскурсии, дети, борьба за еврейский Хеврон и вообще за Землю Израиля.

 

— А как Вы вообще стали экскурсоводом?

 

— История интересовала меня всегда. Но одно дело – увлекаться историей и даже писать книги и докторские диссертации на эту тему (чего я никогда не делал), другое – говорить на публику. Так вот, у меня все началось с того, что я был еще и кладбищенским сторожем.

 

— Оригинальная профессия….

 

— Интересная профессия, верно. Что кладбищенский сторож брал с собой на работу? Здоровую, полуавтоматическую винтовку М14. Потому что вся роль наша заключалась в том, чтобы держать еврейское присутствие на старом еврейском кладбище, предотвращая возможные бесчинства арабов. Потом меня на этом посту сменил покойный Лапид. Профессор Тавгер тоже побыл в этой роли.

 

Поймите: у всех была работа – профессор Тавгер был крупнейшим физиком, Лапид – инженером, и в подработках не нуждались, а просто это была наша форма борьбы за еврейский Хеврон.

 

И вот однажды приходит туда экскурсия. Экскурсовод – молодая девушка из краеведческой школы в Гуш Эционе. И вот она попросила меня рассказать пару слов. Так я впервые начал говорить на публику. Тогда, в первый раз у меня сердце ушло в пятки. Но пошло. Как-то само по себе пошло.

 

— Но вернемся к живописи. Вы пишете в среднем по две картины в неделю?

 

— До двух картин в неделю. Иногда может быть и три. Но может быть и одна.

 

— И Вы их реализуете?

 

— Сначала я очень не хотел продавать свои картины. Не хотелось расставаться со своими детищами. Но если бы я их не реализовывал, я бы не имел возможности покупать холсты и краски – это очень дорогое удовольствие. Если ты не родился в семье Рокфеллера, надо как-то отрабатывать подобные покупки. Разбогатеть я на этом не разбогател. Я не предпринимаю каких-то особых усилий. Люди как-то обо мне слышат, знают. Сами приводят один другого. Надо реализовать, чтобы иметь возможность творить дальше. Жизненные реалии, что поделаешь.

 

— Чтобы жена не ругала Вас за дорогие игрушки?

 

— Жена? У жены всегда есть одна фраза: «Нет никого, кроме Него!» Он решает, послать ли деньги или нет. Все в Его руках. Чисто хасидская надежда на Всевышнего. Не то, чтобы она была бездеятельной, но это у нее основное. В этом смысле моя жена – нечто потрясающее.

 

Что касается игрушек, то это согласно нееврейскому подходу дети отличаются от взрослых стоимостью своих игрушек. У евреев все это – не самоцель, не для того, чтобы утереть нос соседу, а инструменты для работы, для служения Творцу.

Часть пятая — Москвич в Хевроне


— Вы – коренной москвич?

— Родился я в Москве, да. Если Вы об этом спрашиваете. В раннем детстве мы жили в деревянном доме недалеко от Белорусского вокзала. Ничего от этого уже не осталось, да и я этот период не помню. Потом мы переезжали еще два раза. Последние лет 7-8 мы жили в московской «хрущобе», которая вроде бы шла на снос. Так обрывается последняя ниточка…
А так я – человек Хеврона. С того момента, как сразу после армии приехал сюда на тяжелую страду — раскапывать синагогу Авраам-авину.
Меня как-то упрекнули, что из моих рассказов об этом событии создается впечатление, что я занимался всем этим один. Но это же естественно, что мне легче делиться личными впечатлениями (хотя на деле я не люблю рассказывать о себе, о своей личной жизни). Это – живой рассказ, а не объективная история из учебника. Я, в самом деле, был далеко не один. Начал все это дело профессор Бенцион Тавгер. Было еще очень много важных людей – рав Моше Левингер, рав Залман Корен, экскурсовод Хаим Магени и многие другие. Мы все были молоды. Каждый стоял и боролся по-своему. В том числе и с собственной властью. В то время власть представляли собой Перес с Рабиным, а на местном уровне — заместитель хевронского губернатора, который затем стал корреспондентом ультралевой прессы, что говорит само за себя.
Но мы боролись. Боролись за свою синагогу. Я, как сейчас, помню экскурсию покойного Хаима Магени. Мы стояли на крыше арабского сортира, к которому примыкал еще склад мусорных обозов – повозок мэрии. А перед нами – скотный двор: козы, овцы, помет. И… слова Хаима Магени: «Мы считаем, что под всем этим безобразием находятся остатки знаменитой синагоги имени праотца Авраама».
И мы боролись за то, чтобы синагога стала синагогой, а не скотным двором. За то, чтобы арабские погромщики, уничтожившие евреев 29-м году, не восторжествовали.
Эта борьба ввела меня в Хеврон. Потом я там учился в ешиве. Потом была ночная операция Бейт Адаса, когда мы привезли группу женщин и детей, которые вошли и остались в здании в Хевроне. Может быть, я когда-нибудь напишу об этом отдельно — ведь с этого началось возрождение еврейского поселения в Хевроне. Тихое, но мощное еврейское присутствие. Мы с женой и первым ребенком поселились в Хевроне летом 84-го. Мама тоже со временем переехала в Хеврон, где прожила последние 19 лет своей жизни. Можете представить себе: в разгар беспорядков, пули свистят, она выходила спокойно вешать белье…
И все же неужели Вас не тянет в Москву?
— Мне часто задают этот вопрос. Но что меня должно привлекать в Москве? Музеи? Их достаточно по всему миру, но даже это – не причина оставлять Землю Израиля. Посмотреть, во что превратилась современная Москва, все эти небоскребы, я могу и на фотографии. Будь я юношей в Советском Союзе, это произвело бы на меня огромное впечатление. Но сегодня я люблю старинные каменные дома. Как говорил покойный ребе из Слонима, автор Нетивот шалом, когда его хасид стал описывать ему красоты Швейцарии: «А мне один камень в Иерусалиме дороже всех красот Швейцарии». Посмотреть на места моего детства? Это уже другой мир, другая страна. Где был райком, теперь ночной клуб. От мест моего детства осталось не так уж много, а мне кажется, у каждого человека сохранилась какая-то священная память своего детства. Прошлое – это такое место, вернуться в которое уже невозможно. Пусть лучше оно останется в памяти.

Комментировать

Ваш мейл не будет опубликован.Необходимые поля помечены *

*